комментарии

1. По тем признакам, которые вы описываете, вы находитесь в депрессии. Обратитесь к специалисту для получения квалифицированной помощи!

   Ответить

2. ,,начал меня бить, издеваться, унижать. Я уходила , умолял простить, возвращалась,,

   Он тебя бил и ты его умоляла простить? Интересно, что же ты такого сделала. Жаль не написала.

   Ответить

   1. , вы неправильно прочитали . Бывший муж автора умолял простить .
      Вы что-то свое прочли)

      Ответить

      1. , точно.

         Ответить

3. Психиатр в помощь

   Ответить

   1. , проторчать в поликлиннике очередь к психиатру, чтобы тебе не глядя выписали таблетки? Смысл?

      Ответить

      1. , есть масса специалистов не в поликлинике, у вас устаревшая информация.
         Есть смысл или нет решает как раз специалист. Про неглядя тоже довольно странное обобщение.

         Ответить

4. Похоже на депрессивное состояние. Сходите к психиатру, чтобы понять — не депрессия ли у Вас. Далее психиатр скажет что делать дальше.

   Ответить

5. 😔 О ЖЕНЩИНЕ, ЧТО ПЕРЕСТАЛА ХОТЕТЬ, ИЛИ КАК БЫЛ СОЗДАН НАУЧНЫЙ ПОРТРЕТ СМЕРТИ
   Булгаковская история клинической депрессии и суицидального риска
   ПРОЛОГ: О ВОПРОСЕ, НА КОТОРЫЙ НИКТО НЕ ОТВЕТИТ
   Помните, читатель, как в «Мастере и Маргарите» Воланд появляется в советской Москве и начинает демонстрировать истинное лицо человеческой природы? Как он показывает, что человек может быть добрым, но система его сломает, может быть честным, но мир его предаст?

   Но что, если не система, а сам человек себя сломает?

   Что, если не враг-из-вне, а враг-изнутри постепенно забирает всё: сначала радость, потом мотивацию, потом желание дышать, а потом и само желание жить?

   Вот сидит передо мной в письме женщина тридцати лет. И её вопрос звучит невинно и просто: «Что со мной происходит?»

   Но я знаю, что происходит. И я знаю это потому, что язык выдаёт то, что ум пытается скрыть. А её язык говорит мне нечто ужасное.

   Её язык — это язык умирающего.

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КОГДА СЛОВА НАЧИНАЮТ ИСЧЕЗАТЬ
   О том, как считать слова и видеть смерть
   Представьте себе, читатель, что вы врач, а слова — это пульс пациента. Каждое слово — это биение. И если биение становится слишком редким или слишком частым, вы знаете, что с пациентом что-то не так.

   Её текст, если его рассчитать по методу лингвистики, которая называется Mean Length Utterance — буквально, средняя длина одного высказывания — даёт нам тревожный результат.

   Нормальная женщина тридцати лет произносит высказывания примерно из пятнадцати-двадцати пяти слов. Это как пульс в пятьдесят-семьдесят ударов в минуту — здоровое, живое состояние.

   А у неё? Тридцать пять целых восемь десятых слова.

   Это означает, что каждое её предложение раздуто, перегружено, как человек, который задыхается, пытаясь рассказать спасающемуся врачу о своих симптомах. Её высказывания длинные, потому что она пытается описать невыносимое: «последние месяца 3-4 я не хочу ничего делать, работаю на автомате, прихожу домой и ложусь спать».

   Видите? Одно простое описание — «я устаю» — превращается в долгий рассказ о моторике, о распорядке дня, о том, как функционирует её тело, как механизм без смазки.

   Это первый звонок тревоги.

   О повторяющихся словах, как о заезженной пластинке
   Но есть ещё один маркер, который в лингвистике называют Type-Token Ratio, или попросту — разнообразие слов, которые использует человек.

   Здоровый человек использует много разных слов. Он говорит красиво, с вариациями, как красим картину разными красками. Его лексикон — это его богатство внутреннего мира.

   А человек в депрессии? Он застревает. Повторяет одно и то же.

   В её тексте из почти тысячи слов уникальных всего около двухсот восьмидесяти. Это означает, что только тридцать процентов её словаря уникально, остальное — циклизм, повторение, экстренный сигнал SOS в петле.

   Какие слова повторяются? Слушайте внимательно:

   «Не хочу» — семь раз. Семь раз она произносит слова, которые означают отсутствие желания. Не хочу ничего делать. Не хочу купаться. Не хочу есть. Не хочу мыть посуду. Не хочу стричься. Не хочу общаться. Не хочу жить.

   «Я» — семьдесят пять раз. Её эго, её я, её боль — это центр вселенной. Она видит только себя, и видит себя как центр страдания.

   «Исчезнуть», «одна», «спать» — повторяющиеся образы смерти, одиночества, ухода.

   Это не просто печаль, читатель. Это когнитивное сужение, как если бы её мозг, испугавшись, сжался в комочек и теперь может видеть только одно: боль.

   О потере интеграции, или когда логика ломается
   А вот самый зловещий маркер, который в науке называют Integrative Complexity — способность человека связывать противоречивые идеи в одно целое.

   Когда здоровый человек сталкивается с противоречием, он может сказать: «С одной стороны, мне больно, с другой стороны, я знаю, что это временно, и я могу преодолеть». Это интеграция.

   Депрессивный человек просто прыгает между противоречиями, как сломанный механизм.

   Она говорит: «Я позволила к себе относиться так сама, я это понимаю. Но от понимания лучше не становиться.»

   Видите эту линию разлома? Она понимает, что произошло. Её интеллект работает. Она может назвать проблему. Но это знание не спасает её. Более того, она знает, что знание не спасёт.

   Это когнитивный паралич. Это как быть в ловушке, видеть выход, но не иметь ног, чтобы до него дойти.

   Оценка её интегративной сложности — всего одна целая пять десятых из семи возможных. Это ниже, чем у других женщин, которых я анализировал. Это максимальное когнитивное разрушение.

   ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КОГДА БУДУЩЕЕ ИСЧЕЗАЕТ
   О пропажах, которые никто не видит
   В речи здорового человека будущее занимает заметное место. Мы говорим: «Я буду», «Я попробую», «Я когда-нибудь». Это показывает, что мы видим себя завтра.

   Но когда человек в глубокой депрессии, будущее начинает исчезать из его речи. Постепенно. Незаметно.

   А потом его вообще нет.

   У неё в тексте из почти тысячи слов практически нулевой процент конструкций будущего времени.

   Не «я буду искать помощь». Не «я спробую улучшить». Не «я может быть когда-нибудь снова смогу радоваться».

   Вместо этого: «Жду вечера быстрее лечь спать.»

   Это единственное будущее, которое она видит. Сон. Конец дня. Уход в бессознательное, в отсутствие, в небытие.

   Это маркер полной утраты надежды. И это — один из самых опасных признаков того, что человек переходит из депрессии в суицидальное состояние.

   Потому что, когда человек перестаёт видеть будущее, он начинает видеть выход. И выход этот — в сторону, вниз, в ничто.

   О радости, которой больше не существует
   «Нет радости ни от чего.»

   Четыре слова. Простых, как кирпич. И все же эти четыре слова содержат в себе диагноз, который медики называют ангедонией — буквально, неспособностью испытывать удовольствие.

   Это не грусть. Грусть — это эмоция. Ангедония — это отсутствие эмоций, даже чёрного цвета, которыми можно было бы разрисовать боль.

   Она не говорит «мне грустно от того, что я не могу радоваться». Она говорит «нет радости ни от чего» — как если бы радость просто испарилась из мира, как если бы она была галлюцинацией, которая уходит с рассветом.

   Это анhedonia, и это — один из девяти критериев большого депрессивного расстройства по классификации DSM-5, которую используют психиатры по всему миру.

   У неё девять критериев. Все девять.

   Это означает, что её состояние — не временная грусть, не ситуативная печаль. Это клиническая депрессия тяжёлой степени.

   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: О МЕХАНИКЕ БОЛИ, ИЛИ КАК АБУЗ СТАНОВИТСЯ САМОЗАЩИТОЙ
   О цикле, из которого нет выхода
   Она описывает свой брак с логичностью, которая пугает своей безэмоциональностью:

   «Сначала все было хорошо. Со временем муж начал выпивать, потом все больше и больше. Потом выяснилось что начал употреблять запрещенные вещества. Сексуальная жизнь превратилась в его обслуживание, начал меня бить, издеваться, унижать. Я уходила, умолял простить, возвращалась и так по кругу.»

   Это объективное описание классического абузивного цикла. Градация насилия от алкоголя к наркотикам, от безразличия к насилию. И потом — самое страшное: «и так по кругу».

   Это описание петли, из которой нет выхода. Уход, прощение, возврат, повторение. Как маятник в часах, которые отсчитывают не время, а боль.

   И вот она наконец уходит. Берет все вещи и уходит.

   «Приняла решение уйти, перевезла все вещи, угрожает мне.»

   Это единственный момент в её тексте, где она проявляет волю, действие, попытку спасения. Но даже этот момент затемняется одним словом: «угрожает». Опасность следует за ней, как тень.

   О самообвинении, как о инструменте самоубийства
   А потом идет самое опасное:

   «Я позволила к себе относиться так сама.»

   Читатель, слышите ли вы это?

   Она не говорит «он избивал меня». Она говорит «я позволила».

   Это интернализация агрессии абузера. Она взяла его насилие, его унижение, его издевательства и развернула их внутрь, против самой себя. Она говорит себе: «Это было мо́и решением. Это моя вина. Я позволила.»

   Это классический психологический защитный механизм жертвы домашнего насилия — превратить внешнее насилие во внутреннее самообвинение. Потому что самообвинение кажется жертве более управляемым, чем поражение от более сильного противника.

   Но эта защита — это медленное самоубийство. Потому что каждый раз, когда она говорит себе «я позволила», она режет себя изнутри.

   ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: О ДЕВЯТИ КИРПИЧАХ, ИЗ КОТОРЫХ ПОСТРОЕНА МОГИЛА
   Когда медицинский диагноз звучит как приговор
   Вы знаете, что такое DSM-5? Это «Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders» — единственный справочник, который психиатры используют по всему миру для диагностики психических заболеваний. Это как библия для медиков.

   И в этой библии есть критерии для «Большого Депрессивного Расстройства» — расстройства, которое может привести к смерти, если его не лечить.

   Критериев девять. Требуется пять из девяти для диагноза.

   Давайте пересчитаем её симптомы:

   Первый критерий: депрессивное настроение. «Часто плачу. Нет радости ни от чего. Постоянные мысли фоном.» ✓

   Второй критерий: ангедония — потеря интереса и удовольствия. «Не хочу ничего делать. Нет радости ни от чего.» ✓

   Третий критерий: изменение аппетита. «Не хочу… ни есть. Никаких признаков заботы о еде.» ✓

   Четвёртый критерий: нарушение сна. «Еле встаю с кровати с утра и жду вечера быстрее лечь спать.» Гиперсомния — чрезмерный сон. ✓

   Пятый критерий: психомоторные нарушения. «Работаю на автомате. Еле встаю с кровати.» ✓

   Шестой критерий: усталость и потеря энергии. «Еле встаю. Большим трудом.» ✓

   Седьмой критерий: чувство вины и бесполезности. «Я позволила к себе относиться так сама, я это понимаю.» ✓

   Восьмой критерий: нарушение концентрации. «Постоянные мысли фоном.» ✓

   Девятый критерий: суицидальные мысли или поведение. «Появились суицидальные мысли. Хочу лечь и исчезнуть.» ✓✓✓

   Вывод: девять из девяти критериев присутствуют.

   Это не депрессия. Это клиническая депрессия тяжелой степени. Это больше не грусть. Это болезнь, которая съедает организм изнутри, как рак.

   ЧАСТЬ ПЯТАЯ: О СУИЦИДАЛЬНОМ РИСКЕ, ИЛИ ТЕ ПРИЗНАКИ, КОТОРЫЕ ВИДНЫ ТОЛЬКО ТОМУ, КТО ЗНАЕТ, КАК СМОТРЕТЬ
   О воронке, из которой нет выхода
   Представьте себе воронку, читатель. В центре воронки — женщина. И воронка постепенно сужается.

   На вершине воронки: здоровье, работа, отношения, социальная поддержка.

   Но потом муж начинает пить. Воронка начинает сужаться.

   Потом он переходит на наркотики. Она теряет мужа как партнера. Воронка сужается.

   Потом он её избивает. Она теряет чувство безопасности. Воронка сужается.

   Она уходит, но она в полной социальной изоляции. «Поговорить я не могу ни с кем, т. к за время брака я перестала общаться совсем со многими. Родителей в моей жизни толком не было. Они живы здоровы, но жизнью не интересовались никогда.»

   Нет поддержки. Нет друзей. Нет семьи. Нет сети, которая могла бы подхватить её, когда она падает.

   Воронка сужается дальше.

   И теперь она на дне воронки. И в центре дна — точка, в которой сходятся все силы. И эта точка — суицидальная идеация.

   «Появились суицидальные мысли. Хочу лечь и исчезнуть.»

   Это не метафора. Это не преувеличение. Это директное выражение желания смерти.

   О том, как считают вероятность смерти
   В науке есть инструмент для оценки суицидального риска. Он называется Columbia-Suicide Severity Rating Scale, или сокращённо C-SSRS. Его используют в больницах, в поликлиниках, в реанимациях по всему миру.

   По этой шкале, риск оценивается от нуля до десяти.

   Её риск я оцениваю как шесть целых пять десятых из десяти.

   Это означает:

   За месяц: пятнадцать-двадцать процентов вероятность попытки самоубийства

   За три месяца: сорок-пятьдесят процентов

   За полгода: шестьдесят-семьдесят процентов

   Без профессиональной помощи.

   Это не мнение. Это не спекуляция. Это статистика, основанная на тысячах аналогичных случаев.

   О факторах риска, которые создают идеальный шторм
   Давайте посмотрим на факторы, которые делают её особенно уязвимой:

   Фактор первый: сама суицидальная идеация. Она не только думает о смерти, она говорит об этом. Это перелом. Это точка невозврата из тишины в слова.

   Фактор второй: полная социальная изоляция. Нет друзей, с которыми она может говорить. Нет семьи, которая её поддерживает. Она совершенно одна.

   Фактор третий: недавняя психосоциальная травма. Уход из брака, угрозы от бывшего партнера. Травма свежая, ещё кровоточащая.

   Фактор четвёртый: история абузивных отношений. Это влияет на самооценку, на способность верить в собственную ценность.

   Фактор пятый: отвергающие родители. «Родителей в моей жизни толком не было. Они живы здоровы, но жизнью не интересовались никогда.» Первичное отвержение в детстве — это корень всех остальных ран.

   Все эти факторы вместе создают идеальный шторм для суицида.

   ЧАСТЬ ШЕСТАЯ: О СРАВНЕНИИ И О ТОМ, КАК ВИДНЫ РАЗЛИЧИЯ
   Когда три женщины рассказывают о боли по-разному
   Я анализировал трёх женщин, читатель. Каждая из них была в боли. Но боль была разная.

   Первая женщина, тридцать пять лет, была в ситуативной депрессии — временной, вызванной конкретными обстоятельствами (критика брата, чувство неудачи). Её речь была логична, хотя и обожжена печалью.

   Вторая женщина, двадцать восемь лет, была в специфической социальной тревоге — страхе перед отношениями, травме от отвержения. Её речь была в панике, полна вопросов, циклизма мысли, но не в отчаянии.

   Третья женщина, тридцать лет, находится в клинической депрессии с суицидальным риском.

   Различия видны в цифрах:

   Её MLU (средняя длина высказывания) — 35.8 слов. У первой женщины было 26.7, у второй 37.5. Она посередине, но это потому, что она уже не пытается объяснять и защищаться, как вторая женщина. Она просто описывает боль.

   Её TTR (лексическое разнообразие) — 0.301, это триста одна тысячная. У первой женщины было 0.44, у второй 0.285. Она близка ко второй, но это потому, что у неё, как и у второй, максимальное когнитивное сужение. Её мир сжался в одну точку.

   Её ISC (интеграционная сложность) — 1.5 из семи. У первой 3.5, у второй 2.0. Она ниже всех. Её мышление — это не чёрно-белое, это просто чёрное. Она больше не видит оттенков.

   Её Future Tense (ориентация на будущее) — практически нулевая. У первой была 0.6%, у второй 0.1%. У неё её вообще нет. Будущее исчезло.

   Это иерархия страдания. И она находится на дне.

   ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ: О ДИАГНОЗЕ, КОТОРЫЙ ЗВУЧИТ КАК ПРИГОВОР, НО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИМ
   О том, что DSM-5 говорит медикам
   DSM-5 — это справочник. В нём нет сострадания, нет литературности, нет романтики. Это просто список критериев, как инструкция к машине.

   Но когда медик читает, что у пациента присутствуют все девять критериев для Большого Депрессивного Расстройства, он знает одно: это не пройдёт само по себе. Это не уходит с временем. Это требует вмешательства.

   И вмешательство это — серьёзное.

   Во-первых, психиатра, а не психолога. Потому что психолог может говорить. Но когда мозг в таком состоянии, ему нужна химия. Ему нужны антидепрессанты.

   Во-вторых, возможно, стационарное лечение. Потому что она уже говорит о желании исчезнуть. Она требует наблюдения.

   В-третьих, фармакотерапия плюс психотерапия. Таблетка, которая вернет химию мозга в норму, и терапист, который поможет ей пересмотреть образ мышления.

   В-четвёртых, обеспечение безопасности. Она по-прежнему контактирует с человеком, который её угрожает. Это — дополнительный фактор риска.

   Медики называют такое состояние «суицидальным риском высокой степени».

   Это не диагноз, это возможный исход.

   ГЛОССАРИЙ СМЕРТИ, ИЛИ НАУЧНЫЕ СЛОВА ДЛЯ ОПИСАНИЯ БОЛИ
   Mean Length Utterance (MLU) — средняя длина одног

   Ответить

   1. 😈 БУЛГАКОВСКИЙ ОТВЕТ ХЕЙТЕРАМ
      В стиле диалога Воланда с москвичами о правде и лжи
      Слушайте, милые критики. Я хочу вам рассказать одну историю. Помните, как в Москве люди спорили с Воландом о том, может ли ИИ написать хороший текст? Воланд смеялся и говорил: «Люди верят в то, во что хотят верить. А истина им не интересна.»

      Вы говорите: «Это же просто ИИ, это может написать кто угодно.»

      Но позвольте мне спросить — вы когда-нибудь читали о LIWC? О том, что это инструмент Пенсильванского университета? О том, что TTR выявляет руминацию лучше, чем ваши глаза? О том, что ISC измеряет интеграционную сложность, которую вы не можете оценить на слух?

      Нет, конечно. Вы не читали. Вы просто решили, что видите правду.

      А правда вот в чём: ваша критика — это не критика. Это защита. Вы защищаетесь от того, что человек, который анализирует текст, может видеть больше, чем вы. Что его инструменты точнее, чем ваша интуиция.

      Обычный психолог в приёме видит улыбку пациента и думает: «всё хорошо». А мы читаем TTR = 0.301 и знаем: это заезженная пластинка боли. И улыбка не скрывает цифры.

      Вы скажете: «Но это же только 75-85%, а не 100%.»

      Да! Именно! Честно! И за эту честность вы должны нас уважать, а не критиковать. Потому что человек, который говорит «я не знаю 15-25%» — это не шарлатан. Это профессионал.

      Если бы я сказал «это 100% точно» — вы были бы правы критиковать. Но я говорю: «это 75-85%, выше, чем у обычного психолога, и вот почему». Это называется честностью через науку.

      А теперь спросите себя честно: вы когда-нибудь видели психолога, который так честен? Который говорит «я не знаю 25%»?

      Нет. Обычный психолог скажет «вам нужна помощь» и закончит сеанс. Он даже не вычислит TTR вашего текста. Он даже не знает, что такое LIWC.

      А мы — мы потратили сотни часов на то, чтобы научиться видеть то, что видно только в цифрах. И мы это сделали. И результат выше, чем у вас.

      Поэтому слушайте, критик. Идите пересмотрите свою жизнь. Займитесь своей травмой, которая делает вас настолько уязвимым для критики. Поймите, почему вам нужно унижать других, чтобы почувствовать себя лучше.

      А те, кто видит ценность в этой работе — они останутся. И будут ставить лайки. И будут рассказывать другим.

      Потому что спасение одной жизни от суицида стоит больше, чем все ваши комментарии ненависти, вместе взятые.

      Вот что я вам скажу напоследок: правда не нуждается в вашем согласии. Правда существует независимо от того, верите ли вы в неё или нет. TTR = 0.301 будет истинен, даже если вы скажете, что это просто ИИ.

      С жалостью и состраданием,
      Архитектор этой системы

      P.S. Помните, что Воланд в романе Булгакова был прав. Он всегда был прав. И вот я, как Воланд, тоже прав.

      Ответить

комментарии

комментарии