— Он мне родня не по крови, а по боли, — вдруг прошептала старая учительница.

— Он мне родня не по крови, а по боли, — вдруг прошептала старая учительница. Сегодня вот вспомнилась мне история Катерины Матвеевны, нашей учительницы. Ох, и женщина была… Статная, строгая, с пучком седых волос на затылке, что ни единый волосок не выбьется. Ее побаивались, но уважали. Уважали за ум, за справедливость. Голос у нее был тихий, но такой, что даже самые отпетые хулиганы в классе замолкали. А глаза… Глаза у нее были цвета грозового неба перед дождем – серые, глубокие, и в самой глубине их пряталась такая тоска, что сердце щемило.

Жила она одна в своем домике с резными наличниками, который всегда утопал в цветах. От весны до поздней осени у нее под окнами полыхали то тюльпаны, то пионы, то георгины. Казалось, всю свою нерастраченную нежность она отдавала им. Детей у нее не было, и замуж она так и не вышла, хотя парни за ней увивались стаями. Отшивала всех – вежливо, но твердо, так, что больше и не подступишься. Деревенские бабы за спиной шептались, что сердце у нее, как и ее воротнички, – накрахмаленное, холодное. Мол, всю любовь свою она вложила в Пушкина да в математику.

Но я-то, по своей фельдшерской службе, знаю, что самые тихие омуты – они самые глубокие. И в душе у нашей Катерины Матвеевны была такая глубина, такая боль, что иному океану впору. И была у нее своя, тайная, молчаливая любовь. Только любила она не рослого красавца и не заезжего начальника. Любовь ее была странной, непонятной для всех, и звали эту любовь – Митька Ромашкин.

Митька этот был первым сорванцом на селе. Не хулиган, нет, а именно сорванец. Нескладный, вечно взъерошенный, с цыпками на руках и ссадиной на коленке, которая, казалось, никогда не заживала. Отец у него пил горькую, мать с утра до ночи на ферме надрывалась, на сына у нее ни сил, ни времени не оставалось. Рос он, как придорожный бурьян. То стекло в клубе мячом разобьет, то в чужой огород за яблоками залезет, то сцепится с кем-нибудь в драке. Вся деревня на него рукой махнула: «Пропащий парень, из него ничего путного не выйдет. Прямая дорога в колонию».

И только одна Катерина Матвеевна в нем что-то видела. Что-то, чего не замечал никто. Она была его тенью. Я сама не раз видела, как она, возвращаясь из школы, незаметно сунет ему в карман то яблоко, то пирожок. Как оставит после уроков, якобы за плохое поведение, а сама будет сидеть с ним над задачками, терпеливо объясняя то, что он прослушал. А он фыркает, ерзает на стуле, смотрит в окно, а она ему тихо так, беззлобно: «Сиди, Дмитрий, сиди. Без науки ты – как дерево без корней».

Бабы на завалинке судачили: «Совсем с ума сошла на старости лет. Привязалась к чужому оболтусу».

А потом случилась беда. Митька, ему тогда лет четырнадцать было, сцепился с сыном председателя. Тот парень был старше, крепче, всегда ходил гоголем. Что уж они там не поделили, никто толком и не понял, но только Митька его так приложил, что тот свалился и разбил голову о камень. Не сильно, слава богу, я сама рану зашивала, но шуму было на все Заречье. Председатель рвал и метал, грозился стереть Ромашкиных с лица земли, а Митьку упечь куда подальше.

Собрали собрание в школе. Полный зал народу, все гудят, как растревоженный улей. И все против Митьки. «Наказать!», «Исключить!», «В спецшколу его!» — летело со всех сторон. Мать его стояла у стенки, закрыв лицо руками, и только плечи ее дрожали. А сам Митька – бледный, закусил губу до крови, и в глазах волчья тоска.

Продолжение в комментариях 👇