Провожая меня в командировку на месяц, муж заверил, что присмотрит за моей парализованной мамой, но когда я вернулась через три часа из-за отмены рейса, я застала такое, что сначала растерялась.

Сообщение чата: Интерсплетни

Провожая меня в командировку на месяц, муж заверил, что присмотрит за моей парализованной мамой, но когда я вернулась через три часа из-за отмены рейса, я застала такое, что сначала растерялась. А потом начала рвать мужа как тузик грелку.

Я стояла в аэропорту, слушала объявление о задержке, потом об отмене рейса и не знала, злиться или смеяться. Всего-то три часа, но эти три часа, как оказалось потом, изменили всё. Я поймала такси, устало опустилась на заднее сиденье. Глядя в окно, наблюдала, как снег валит густой стеной. Город будто прятался под ватным покрывалом. Я мечтала о горячем чае, тишине и своём диване. Хотелось просто снять сапоги, укутаться в плед и забыться.

Когда подъехали к дому, было уже темно. Лампочки во дворе моргали, как усталые глаза. Поднимаясь по лестнице, я уже представляла, как тихо открою дверь, чтобы не разбудить мужа. Он всегда ворчал, если я возвращалась поздно. Но стоило вставить ключ в замок, как я услышала музыку — громкую, дешёвую, ту самую, от которой у меня всегда болела голова. Потом — смех, женский, визгливый, знакомый до боли. Сердце ухнуло.

Я открыла дверь и замерла. В прихожей — груда обуви, грязь, капли воды, будто кто-то десять раз входил и выходил. Пальто мужа валялось прямо на полу рядом с платком Тамары Петровны — тем самым красным с кистями. Я сделала шаг вперёд и услышала звон бокалов. На кухне пахло жареным мясом и табаком.

— А я говорю, твоя Елена зря нос задирает. Всё по полочкам у неё. Всё своё, — гремел знакомый голос свекрови.

— Да ладно тебе, мам, — отозвался муж, и я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

Я вошла в кухню. Они оба замерли. Муж сидел за столом в расстёгнутой рубашке с бутылкой пива. Тамара Петровна — в моём халате, да ещё и в тапках, которые я сама вязала зимой. На столе — гора грязной посуды, окурки в блюдце, соус на скатерти, которую я только вчера гладила.

— Ты чего так рано? — выдавил он, не глядя мне в глаза.

— Рейс отменили, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Вот решила домой.

— А мы тут отметили немножко, — усмехнулась свекровь. — Пока тебя нет, хоть расслабились по-человечески.

Она поднялась и пошла к холодильнику. Открыла его, достала мою кастрюлю с борщом.

— Вот. Да едим, чтоб не пропало.

Я молча смотрела, как она ставит кастрюлю на плиту, будто хозяйка. Муж сидел не двигаясь, только в глаза не смотрел. Я прошла в зал — там на диване валялись пустые пачки чипсов. Телевизор орал на полную громкость. Занавески сдвинуты, будто кто-то заглядывал в окно. В спальне их куртки на моей кровати. Рядом стакан с недопитым вином.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как внутри что-то ломается. Это уже не было раздражением. Это была безмолвная ледяная обида, такая, от которой хочется не кричать, а просто исчезнуть. Всё вокруг казалось чужим. Даже запах. Не мой дом, не моя жизнь.

— Что ты стоишь как укор? — Тамара Петровна вошла следом. — Тоже выпей. Не будь занудой.

— Это мой дом.

— Да ты посмотри на неё. Дом её. А кто помогал покупать? А мой сын, между прочим, вкладывался.

— Мы покупали вместе, — сказала я тихо. — Но жить здесь явно не вместе.

Муж вдруг вскочил.

— Опять начинается! Ну не можешь ты просто посидеть спокойно? Устала — иди в ванну, не лезь со своими правилами. Мама хотела помочь, а ты сразу с упрёками.

Я посмотрела на него и поняла, что это уже не тот человек, которого я любила. Передо мной стоял чужой, с обидой, с раздражением, но без капли уважения. Свекровь в это время уже хозяйничала на кухне, переставляла кастрюли, словно проверяя, всё ли на месте.

— А вот вы, молодые, — сказала она назидательно. — Всё вам не так. Мы с отцом жили и ничего, терпели, уважали. А ты как королева, всё себе.

— Да, — ответила я холодно, — потому что это мой дом, моя жизнь и мой труд.

Она посмотрела с таким презрением, будто я что-то неприличное сказала.

— Эгоистка, мужа загоняешь, себя жалеешь.

— Вот поэтому с тобой и тяжело, — хмыкнул муж.

И тут я поняла